Родился 13 апреля 1955 года на Урале, в семье инженера. Детство провёл на Волге. Школу окончил в Тольятти, служил в армии. Окончил Московскую Духовную семинарию и Санкт-Петербургскую Духовную академию, после которой был назначен ректором во вновь открывающуюся Саратовскую Духовную семинарию. С 1997 года возглавлял в Волгоградской епархии миссионерский отдел и построил две плавучие миссионерские церкви, за что был удостоен награждения патриархом Алексием II орденом Святителя Иннокентия III степени. В настоящее время служит в Самарской епархии и является преподавателем основ богословия Самарской Духовной семинарии.Родился 13 апреля 1955 года на Урале, в семье инженера. Детство провёл на Волге. Школу окончил в Тольятти, служил в армии. Окончил Московскую Духовную семинарию и Санкт-Петербургскую Духовную академию, после которой был назначен ректором во вновь открывающуюся Саратовскую Духовную семинарию. С 1997 года возглавлял в Волгоградской епархии миссионерский отдел и построил две плавучие миссионерские церкви, за что был удостоен награждения патриархом Алексием II орденом Святителя Иннокентия III степени. В настоящее время служит в Самарской епархии и является преподавателем основ богословия Самарской Духовной семинарии. С 2001 года отец Николай серьёзно увлекается писательской деятельностью. Уже в 2002 году два его рассказа печатаются в литературно-художественном журнале «Отчий край» г. Волгограда. Один за другим выходят сборники его рассказов. 18 октября 2004 года отца Николая принимают в Союз писателей России. Лауреат Всероссийской литературной премии «Хрустальная роза Виктора Розова» (2005). В настоящее время является настоятелем строящегося в г. Самаре храма в честь святых Жен Мироносиц.
Произведения: Неприкаянное юродство простых историй: Рассказы — СПб.: Библиополис. Санкт — Петербург, 2004; Преодоление земного притяжения: Рассказы. — Самара: Офорт, 2004; Мы очень друг другу нужны: Рассказы — СПб: Библиополис; Дорога домой: Сборник рассказов — М.: Сибирская благозвонница, 2006; Чаю воскресение мертвых: Сборник рассказов. — М.: Изд. Сретенского монастыря, 2006.
Юродивый Гришка
Рассказ (в сокращении)
Всю свою сознательную детскую жизнь я сопротивлялся, как мог, родительскому желанию сделать из меня музыканта. И только поступив учиться в Духовную семинарию, с благодарностью вспомнил своих родителей. Церковное пение пленило меня всецело. Торжественный Знаменный распев, Рахманинов, Ведель, Кастальский звучали постоянно в моём сознании и сердце, где бы я ни находился и куда бы ни шёл. Уже в семинарии я управлял вторым академическим хором. По окончании семинарии, женившись на протодиаконской дочке, я, к своей радости, получил место регента храма в г. N. и был этим счастлив, не помышляя о рукоположении в священники, хотя тесть мой непрестанно пытался склонить меня к рукоположению, апеллируя к тому, что на зарплату регента я не смогу достойно содержать его единственную дочь. Городок наш был небольшой, примерно сто тысяч населения, но я всё же сумел создать неплохой хор из педагогов местной музыкальной школы и даровитых любителей. По субботам я имел обыкновение до всенощного бдения прогуливаться по бульвару городского сквера, выходящего на небольшую набережную с причалом для парома. Вот так, прогуливаясь, я повстречал того, о ком будет мой рассказ.
Навстречу мне двигался босой, несмотря на октябрь, высокий лохматый человек. На нём прямо на голое тело был надет двубортный изрядно поношенный пиджак, явно короткие, в полоску брюки, вместо ремня подпоясанные бечёвкой. Но озадачил меня в нём не столько его гардероб, сколько то, что он на ходу читал книгу, уткнувшись в неё почти носом. При этом он шёл очень быстро, широко расставляя ноги. Я подумал: «Вот ненормальный, споткнётся и упадёт».
Поравнявшись со мной, он остановился. Не поворачивая ко мне головы, широко перекрестившись, громко воскликнул: «Верую двенадцатому стиху псалма». Потом повернулся ко мне, осклабившись в какой-то дурацкой улыбке, сквозь зубы засмеялся: «Гы-гы-гы», — и, уткнувшись опять в свою книгу, быстро зашагал дальше. Растерявшись от такой выходки, я с недоумением долго смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. «Сумасшедший какой-то», — подумал я и направился домой. Дома рассказал об этом случае жене. Она подробно расспросила, как выглядел тот странный человек, и сказала:
—Это наверняка Гришка юродивый. Три года назад он исчез из нашего города, поговаривали, что его посадили за тунеядство и бродяжничество, вот, наверное, вновь объявился.
—А что он имел в виду, говоря: «Верую в двенадцатый стих псалма»? — допытывался я у супруги.
Та пожала плечами:
—Господь его знает, юродивые и блаженные часто говорят загадками, но раз сказал, значит, что-то обозначает. Посмотри сам в Псалтыри.
—Что же я там найду? Сто пятьдесят псалмов — и половина из них имеет двенадцатый стих, — и, махнув рукой, я направился в церковь ко всенощной.
По дороге в храм я размышлял:
—Ну, какие юродивые в наше время? Просто больные люди. Да и раньше шарлатанов и ненормальных немало было.
Мой разум отказывался воспринимать подвиг юродства. Казалось, что этот вид святости — вне учения Нового Завета. Преподобные, святители, мученики, на мой взгляд, несомненно, являлись ярким свидетельcтвом исполнения заповедей Господа и подражанием какой-то стороне Его служения, а юродство — что?
Придя на балкон, я стал раскладывать ноты по пюпитрам, готовиться к службе. Народ потихоньку заполнял храм. В это время я с высоты хоров увидел, как в храм зашёл тот ненормальный босоногий человек. Он подошёл к ближайшему подсвечнику, взяв с него только что поставленную горящую свечу, стал обходить с ней по периметру храма все иконы. Перед каждой иконой он останавливался по стойке «смирно», правой рукой с горящей свечой крестом осенял икону, затем чётко, как солдат, поворачивался кругом и осенял горящей свечой пространство перед собой. Такие манипуляции он проделал перед каждой иконой, затем затушил свечу, сунул в карман своего пиджака. Эти странные действия со свечой подтвердили моё мнение о том, что передо мной — больной человек. Я пошёл в алтарь, чтобы получить благословение у отца настоятеля перед службой и, не удержавшись, спросил его о юродивом Григории.
—А, Гришка опять появился, — как-то обрадованно воскликнул он, — мой сын когда-то у него учился.
—Как — учился? — опешил я.
—Да он не всегда такой был, раньше он был учителем литературы Григорием Александровичем Загориным. Но потом что-то с ним произошло, попал в «психушку». В школе поговаривали, что он на Достоевском свихнулся, стал ученикам на уроках о Боге, о бесах говорить. За уклонение от школьной программы его в гороно вызвали на разбор, а он и ляпнул им, что Гоголь с Достоевским беса гнали, а тот взял да во Льва Толстого вселился, а от него на Маяковского и других советских писателей перекинулся. Ну, ясное дело, его в «психушку» направили. Выйдя оттуда, он странничает по храмам.
—И что же, он босиком круглый год ходит?
—Нет, — засмеялся настоятель, — но обувь надевает только тогда, когда выйдет приказ министра обороны о переходе на зимнюю форму одежды. Вычитает об этом в газете «Красная Звезда» и обувается да одевается в какое-нибудь пальтишко.
Вечером, возвратившись от всенощной домой, я после ужина стал готовиться к воскресной Божественной литургии. Просматривая партитуры и раскладывая ноты по папкам, ловил себя на мысли, что из головы не выходит образ этого странного юродивого. Закончив разбираться с нотами, я открыл Псалтырь. В восьмидесяти пяти псалмах имелись двенадцатые стихи. Я прочитал их все, но так ничего и не понял.
—Да что же значит — веровать в двенадцатый стих псалма? Ерунда всё это, — подумал я с раздражением и отложил Псалтырь.
Пока возился с Псалтырью, не заметил, как время перевалило заполночь. Так поздно ложиться я не привык, глаза уже слипались, поэтому не стал прочитывать «молитвы на сон грядущим», а, перекрестившись, сразу лёг в постель. Уже лёжа в постели, я прочитал молитву: «Господи, неужели мне одр сей гроб будет…» — и сразу заснул.
После литургии, выйдя на церковный двор, я увидел Гришку, окружённого прихожанами, и подошёл полюбопытствовать о чём они говорят. Гришка, который возвышался над прихожанами на целую голову, меня сразу заметил и осклабился в той же дурацкой улыбке.
—Гриша, — говорила ему одна пожилая женщина, — что мне делать? Сын пьёт, с женой надумал разводиться. Помолись ты за него, может, Господь вразумит.
—Да как же я буду молиться, коли молитв не знаю? Мы с Лёшкой только одну молитву знаем, — при этом он загадочно глянул на меня, — «Помилуй мя, Боже, на боку лёжа», вот и всё. Правда, Лёха?
Все повернулись ко мне. Краска залила моё лицо, мне показалось, что не только Гришка, но все прихожане догадались, что я не читал вечерних молитв. В крайнем смущении, пробормотав что-то невнятное, я развернулся и быстро пошёл к храму.
«Либо это чистая случайность, совпадение, — подумал я, — либо действительно Гришка обладает даром прозорливости, как о нём и говорят в народе».
…Обычно я уходил в отпуск после Петрова дня, так как в это же время брал отпуск наш настоятель. Здоровье моё, несмотря на молодые годы, оставляло желать лучшего. Я с рождения страдал сердечной недостаточностью. Но в этом году как-то всё обострилось и супруга моя настоятельно потребовала, чтобы я поехал на курорт, в кардиолечебницу, укрепить своё здоровье. После службы на праздник первоверховных апостолов Петра и Павла я зашёл в нашу церковную бухгалтерию, чтобы получить зарплату и отпускные деньги. А когда вышел из бухгалтерии, увидел во дворе Гришку, как всегда окружённого прихожанами. Увидев меня, он разулыбался и, бесцеремонно растолкав бабушек, направился ко мне:
—Ну, Лёха, ты — человек грамотный, растолкуй мне про эту тётку, что всё своё имение на врачей растратила, а вылечиться так и не вылечилась.
—Какую тётку? — удивился я.
—Ну, ту самую, о которой в Евангелии написано.
—А-а, — протянул я, когда до меня дошло, о каком евангельском эпизоде говорит Гришка, — а что там растолковывать, у земных врачей вылечиться не смогла, а прикоснулась к Христовым одеждам — и вылечилась.
—Вот-вот, правильно говоришь, только прикоснулась; некоторым бы тоже не мешало прикоснуться. А этим, на которых мы имение тратим, Господь сказал: «Врачу, исцелися сам». Вот оно как получается, Лёха. Так что айда с тобой вместе прикасаться.
Сердце моё радостно забилось, я сразу поверил, что никакие врачи и никакие курорты мне не нужны. При этом поверил: пойду с Гришкой — и обязательно исцелюсь. Даже не спрашивая, куда надо идти, я воскликнул:
—Пойдёмте, Григорий Александрович.
Гришка стал испуганно оглядываться кругом:
—Это ты кого, Лёха, кличешь? Какого Григория Александровича? Его здесь нет.
Потом, нагнувшись к моему уху, прошептал:
—Я тебе только, Лёха, по большому секрету скажу: Григорий Александрович помер. Да не своей смертью, — он ещё раз оглянулся кругом и опять зашептал мне на ухо: — это я его убил, только ты никому не говори, а то меня опять в милицию заберут и посадят.
Я с удивлением посмотрел на Гришку, подумав:
—Неужели действительно душевнобольной?
—Да-да, Лёха, не сомневайся, заберут и посадят, у них за этим дело не станет, — он засмеялся, — гы-гы-гы.
Когда он смеялся, я внимательно смотрел на него и меня поразило, что в его глазах я не увидел веселья, которое должно было, по сути, сопровождать смех. Нет, в глазах его была печаль, даже я бы сказал, какая-то скорбь. И тогда я вдруг понял, что это не смех слабоумного человека, а рыдания того, кто видит страшную наготу действительности, сокрытую от «мудрых века сего».
—Ну дак как теперь, Лёха, когда ты узнал правду, пойдёшь со мной или передумал? — и он, сощурив глаза, продолжал гыгыкать и смотрел на меня, ожидая ответа.
Я стоял в растерянности и не знал, что ответить. Но потом всё же решительно сказал:
—Не передумал, пойду.
—Вот и хорошо, через пять деньков раненько приходи к церкви. Путь неблизок.
Тогда я вдруг решил спросить:
—А куда мы пойдём?
—Куда пойдём, говоришь? Сам ведь обещал, а теперь забыл, небось? К попу Мишке пойдём, он тебя ждёт.
Тут я вспомнил про своё обещание отцу Михаилу посетить в отпуск его храм в селе Образово и устыдился: ведь действительно забыл. Узнав о том, что я не собираюсь ехать в санаторий, а еду с Гришкой в Образово, супруга вначале огорчилась, но, подумав, решила, что это даже лучше. Раз блаженный обещает исцеление, то так, наверное, и будет.
Встали рано, жена собрала мне в дорогу вещи и продукты. Увидев меня, загруженного сумками, Гришка почесал затылок:
—Куда же ты, Лёха, собрался, с таким скарбом? За Христом так не ходят. Он ведь налегке с апостолами ходил.
—Тут, Гриша, всё самое необходимое в дорогу, ведь не на один же день едем.
—Кто тебе сказал, что едем? Мы туда, Лёха, пешим ходом, три дня нам идти.
—Как, — удивился я, — мы разве пойдём пешком? Ведь это восемьдесят с лишним километров.
—Господь пешком ходил и апостолы — пешком. Сказано ведь: «Идите в мир и научите все народы». Если бы Он сказал: «Поезжайте на колесницах», — тогда другое дело. А раз сказал: «Идите», — значит, мы должны идти, а не ехать.
—Ладно, — сказал я, — раз такое дело, оставлю часть.
—Нет, Лёха, часть за собою целое тащит. Надо всё оставить и идти.
—А чем будем питаться в дороге? — недоумевал я.
—Сухарик — вот дорожная пища, он лёгкий, нести сподручно. А воды кругом много. Что ещё нам надо? Поклажу свою вон человеку отдай, — указал он на подошедшего к калитке бомжа, который с утра пораньше пришёл занять место для собирания милостыни.
Я безропотно исполнил совет Гришки и обе сумки отдал бомжу. Тот, обрадовавшись, схватил их и убежал, боясь, что могут снова отнять такой щедрый дар.
—Вот теперь пойдём все вчетвером, — обрадованно воскликнул Гришка и быстро зашагал по улице. Я последовал за ним. Когда вышли за город и двинулись по сельской грунтовой дороге, решил спросить Гришку напрямик, что он имел в виду, когда сказал: «Пойдём все вчетвером».
—Ну а как же мы пойдём без самых близких своих друзей? Без них никуда.
—Каких друзей? — удивлённо спросил я.
—Как — каких? Каждому даёт Бог Ангела-Хранителя, это, Лёха, друг на всю жизнь.
—Ах, вон оно что — тогда нас, значит, не четверо, а шестеро. Ведь сатана тоже приставляет к каждому человеку падшего ангела-искусителя.
—Нет, Лёха, они любят не пешком ходить, а с комфортом ездить на автомобилях, особенно на дорогих, или в поездах — тут они больше уважают мягкие места в купе. А пешком они ходить не любят, быстро утомляются. А если человек к Богу идёт, они этого вовсе не переносят. Потому я их всё время мучаю тем, что пешком везде хожу.
Так, за разговором об ангелах и бесах, мы прошли километров пятнадцать и я уже стал притомляться.
Когда мы вышли к небольшой речке, Гриша сказал:
—Вот, Лёха, здесь отдохнём и пообедаем.
Мы присели на берегу, в тени раскидистой ивы. Гришка достал из своего заплечного мешка две кружки и велел мне принести воды из речки. Когда я вернулся, он уже разложил на чистую тряпку сухари. Мы пропели молитву «Отче наш» и стали есть, размачивая сухари в воде. Когда поели, Гришка аккуратно стряхнул крошки, оставшиеся на тряпке, себе в рот и, объявив сонный час, тут же лёг на траву и захрапел. Я тоже пытался уснуть, но не мог: комары меня буквально заели. Гришка при этом спал совершенно спокойно, будто его и не кусали эти кровопийцы. Проснувшись через час, он, позёвывая и мелко крестя рот, сказал:
—Ну что, Лёха, спал ты, я вижу, плохо. К вечеру, даст Бог, дойдём до деревни, там поспишь.