Будущий писатель появился на свет в самом конце 1869 года на Волге, в селе Бестужевка, неподалёку от Сызрани. Его отец — Гаврила Петров, мастер на все руки, одно время даже державший в соседней Обшаровке столярную мастерскую, — был серьёзным знатоком народного творчества, одарённым музыкантом и, несомненно, сильно повлиял на художественные склонности сына.Будущий писатель появился на свет в самом конце 1869 года на Волге, в селе Бестужевка, неподалёку от Сызрани. Его отец — Гаврила Петров, мастер на все руки, одно время даже державший в соседней Обшаровке столярную мастерскую, — был серьёзным знатоком народного творчества, одарённым музыкантом и, несомненно, сильно повлиял на художественные склонности сына.
Другой человек, осветивший детские годы Стёпы, — бабушка. Много позднее в своеобразной автобиографической трилогии «Воспоминания» («Утро жизни», «Семинария», «Юность»), которая создавалась в 1916—1918 годах, он так говорил о ней: «Народных сказок она знала великое множество и умела рассказывать их артистически, великолепным (…) языком, в лицах, с пением и прибаутками (…), именно она своими сказками, кротким своим характером и всею своей незлобивою и (…) благородной личностью внушила мне (…) любовь к поэзии, ко всему прекрасному и все те лучшие человеческие чувства, каких потом не могли вытравить ни школа, ни люди, ни жизнь».
На последние слова стоит обратить особое внимание. Действительно, детство Скитальца складывалось очень трудно и непросто. Чего стоят хотя бы бесконечные странствования по волжским городам вместе с отцом, который выступал в роли бродячего музыканта; по большей части Стёпа не только пел под аккомпанемент отцовских гуслей, но и занимался сбором скудного «гонорара», зачастую прямо-таки вымаливая жалкие гроши.
Не очень-то складывались и отношения со сверстниками: его преследовали непонимание, неприятие, а то и открытая враждебность, переходившая порой в травлю. Не случайно в тех же воспоминаниях он сравнивает себя с затравленным волчонком.
Вероятно, всё это отпечаталось на характере и сказалось на самом строе его личности. Но при этом сохранялось стремление к творчеству, серьёзным литературным занятиям, получившим неожиданное продолжение во время недолгого, всего двухлетнего, пребывания в Самарской учительской семинарии. Здесь, уже «прославившийся» у односельчан поэмой «Кабала» и другими литературными опытами, он становится активным автором рукописного самиздатского, как бы мы теперь сказали, журнала «Семинарист». На его страницах появляются многочисленные стихотворения и фельетоны Степана Петрова, подписанные различными псевдонимами. Популярностью пользовались и его сказки, отмеченные явным увлечением Салтыковым-Щедриным. Проявились тогда и живописные, так сказать, способности юного литератора, рисовавшего остроумные карикатуры. Он высмеивал, порой едко и беспощадно обличая, семинарские порядки и даже задевал всесильного директора.
Тогда же семинарист-вольнодумец попадает (вернее, не мог не попасть!) под обаяние и влияние серьёзных противников существовавшего режима. У него возникают опасные связи с народническим подпольем, что приводит к весьма громкому политическому скандалу и исключению.
То было тяжёлым ударом для отца. Ведь он всерьёз рассчитывал на педагогическую карьеру старшего сына, чьи заработки должны были помочь содержать большую семью.
Так, уже в самом начале пути, Степан Петров столкнулся с извечной несовместимостью политической конъюнктуры и свободы творческого духа.
А жизненные осложнения продолжаются. Приходится перебиваться случайными заработками — петь в архиерейском хоре, заниматься мелкой конторской работой в самарском суде. Между прочим, место здесь удалось получить благодаря расположению К. Позерна. Того самого — известного в Самаре адвоката и общественника, в семье которого позднее был тепло принят молодой Горький. С этого, кстати, начались интересные совпадения обстоятельств в жизни писателей. Алексей Пешков приехал в Самару из Нижнего нездоровым, после тяжких житейских осложнений и попытки самоубийства. И Скитальца одолевали «душевное одиночество, безнадёжность, безысходная тоска». И его посещают мысли о самоубийстве.
Трудно сказать, что удержало его тогда от рокового шага.
Вероятно, обязательства перед родными и решение поискать счастья в иных краях. Около четырёх лет он странствует, скитается по России. И вот — Харьков, где, по свидетельству самого Скитальца, по обыкновению оказавшегося без всяких средств к существованию, он «ухватился за свою литературную способность, как утопающий за соломинку. Дрожа от холода, в шапке, в пальто (…) написал фельетон и понёс в редакцию «Южного края», отдав его по оборванности (…) костюма швейцару редакции (…) и позабыл о своём фельетоне, будучи уверен, что он брошен в корзину. Но его напечатали, заплатили гонорар и в лестных выражениях просили (…) писать ещё». Так Скиталец «заделался фельетонистом» и «познал, что единственное дело, к которому способен, — это литература».
Но потребовалось ещё время — свыше двух лет, когда ему пришлось даже играть на театральной сцене, прежде чем его судьба окончательно слилась с литературным творчеством. И произошло это опять-таки на родной земле, на Волге, в Самаре.
С весны 1897 года Скиталец начинает интенсивную плодотворную работу в «Самарской газете», в основном в жанре стихотворного фельетона, под рубрикой «Самарские строфы». Тогда-то и появился его литературный псевдоним, одобренный Горьким во время встречи и знакомства летом 1898 года в Самаре.
И это знакомство переросло в тесные отношения, длившиеся до самой смерти Горького. Он читает и даже редактирует некоторые рукописи Скитальца, рекомендует их к публикации в солидных изданиях. (В то же время происходит и такое их сближение, в результате которого в 1901 году Скиталец задерживается властями вместе с Алексеем Пешковым за «соучастие в пропаганде среди рабочих». Однако взаимоотношения двух писателей были далеко не безоблачными. Известно, в частности, и такое резкое, похожее на суровый приговор и вряд ли справедливое горьковское суждение: «Скиталец — писатель одной книги, не способный к восприятию культуры».
…Не кто иной, как Горький, ввёл Скитальца в круг писателей-«знаньевцев», среди которых были Леонид Андреев, Иван Бунин, Евгений Чириков, Викентий Вересаев, Александр Куприн. Многие «знаньевцы» принимали участие в благотворительных литературных вечерах. На одном из них, в конце 1902 года, в Москве, вслед за Андреевым, Буниным, Найдёновым и Телешовым перед многочисленной публикой появился и наш земляк.
Николай Дмитриевич Телешов так описал то его выступление: «В раскалённую уже успехом атмосферу (…), после скрипок, фраков, причёсок и дамских декольте, вдруг врывается нечто новое, ещё невиданное в этих стенах (…), почти выбегает косматый, свирепого вида блузник, делает движение, как бы собираясь засучить рукава, быстрыми шагами подходит к самому краю помоста и, вскинув голову, громким голосом, на весь огромный зал, переполненный нарядной публикой, выбрасывает слова, точно камни.
Разумеется, не только и не столько «эстрадные действа» принесли известность Скитальцу в те годы. Заявив о себе по-настоящему серьёзным произведением — повестью «Октава» (1900 г.), он привлёк внимание читателей и критики такими вещами, как «Сквозь строй», «Огарки», «Декоратор», «Несчастье», «Талант», «Композитор», «Этапы», «Метеор», «Полевой суд»…
Скиталец, как и многие другие русские писатели, пытался отстаивать идеалы гуманизма в годы революционного потрясения и лихолетья. Поэтому не случайно оказался в 1921 году в эмиграции, в Харбине. В этом «русском Китае» он жил и работал до 1934 года, до возвращения домой, в Россию.
О связях Скитальца с самарской землёй в своё время пытливый краевед, литератор, бывший главный редактор газеты «Волжская коммуна» Константин Шестаков собрал большой и очень интересный материал. Он лёг в основу его статьи под многозначительным названием «Нет лучше волжской стороны…» с подзаголовком «С. Скиталец в Самаре», которая была опубликована в 1989 году. В ней автор размышляет о том, как свершилось возвращение Скитальца к родным берегам. Кстати, и сам Скиталец выступал на страницах «Волжской коммуны», пытаясь раскрыть драму эмиграции, рассказывая о своих собственных странствиях.
Есть у Скитальца стихотворное произведение «Гусляр», к которому он возвращался чуть ли не на протяжении всей творческой жизни. Редкий случай — около четырёх десятилетий его текст исправлялся и редактировался. Написано оно было в 1901 году, а последние изменения писатель вносил незадолго до кончины — в 1941 году. Вот и эти строки, вероятно, были у него тогда перед глазами:
Гусли звонкие рокочут и звенят,
Про веселье чистой трелью говорят.
Мысли-песни напеваю я струнам,
Вольный ветер их разносит по полям.
Я иду, накинув белый мой наряд,
Гусли звонкие рокочут и звенят!
Гусли-мысли да весёлых песен дар
Дал в наследство мне мой батюшка-гусляр.
Гусляром быть доля выпала и мне —
Веять песни по родимой стороне.
Звуки песен волжского гусляра и яркие страницы его прозы и сегодня слышны и различимы…